Бурсаки и обиходно-церковно-мусикийское безобразие » Москва-Третий Рим
» » » Бурсаки и обиходно-церковно-мусикийское безобразие
spytim.ru
Тойвуд







основное / публикации

Бурсаки и обиходно-церковно-мусикийское безобразие


Отрывок из повести «Очерки бурсы».

***

Воздух первоуездного класса наполняется странными напевами и голосами.

— Братие, не дерите платия, а берите нитки и зашивайте дырки, — читает кто-то на манер чтения «Апостола».

— Не мешай, — говорят ему соседи.

— Марфо, Марфо, что печалишся и молвиши о мнозе, — продолжает чтец.

— Замолчишь ли ты, сволочь?

— Печали и болезни вон полезли.

— Слушай, скотина, перестань…

— Ему же дань — дань, ему же честь — честь, а что и за честь, коли нечего есть?

— Братцы, ударьте его хорошенько!

— И бысть слышен глас с небесе — тп-тпру!

Вдруг чтец замычал — ему сделали очень невкусную смазь. В классе сегодня обиход церковного пения, и чтец был наказан за то, что мешал другим петь.

— Я, — говорит Лапша Голопузу (оба отличные знатоки обихода), -шарарахну по нотам.

— А я, — отвечает тот, — дергану по тексту.

— Валяй!

— Лупи!

— Ми-ре-ми-фа-соль-фа-ми-ре, — запевает Лапша.

— Все-е-ми-и-и-рну-у-ю, — аккомпанирует Голопуз каждым слогом в каждую ноту Лапши.

Шарарахнуть по нотам, когда другой певец в то же время дерганет по тексту, и при этом не сбиться — составляло венец церковно-обиходного пения.

К певцам подходит четырнадцатилетний Карась. Лицо его озабочено; он, по всему видно, ожидает учителя с тоской и страхом.

— Братцы, — начал он.

— Поди прочь, не мешай, — ответил Голопуз.

Но Лапша был добрее.

— Чего тебе? — спросил он.

— Не знаю, как «Господи, воззвах» на седьмой глас. Покажи, Лапша.

— Слушай! — и Лапша запел: — «Палася, перепалася, давно с милым не видалася». Так же поется и на глас. Ну-ко, попробуй.

— Господи, воззвах к тебе, услыши мя, услыши мя, Господи, — запел Карась.

— Напев тот, только разнишь сильно…

— А как на пятый глас?

В ответ Карасю Лапша запел:

— Кто бы нам поднес, мы бы выпили.

— А на четвертый?

— Слушай: «Шел баран: бя, бя, бя». Пой!

Карась на новый напев затянул: «Господи, воззвах». Отправляясь на заднюю парту Камчатки, он все твердил: «палася, перепалася», «кто бы нам поднес» и «шел баран». В обиходе церковного пения употребляется 8 гласов, или напевов, на текст «Господи, воззвах»; слова одни и те же, а напевы разные. Это сильно затрудняло бурсаков. Вот аборигены еще бурсы и придумали разные присловья, по образцу которых нетрудно было припомнить, как поется тот или другой глас. Но Карась не был одарен музыкальным ухом, за что давным-давно его выгнали из семинарского хора. Через несколько минут он перепутал напевы. Посмотрел Карась на Лапшу и Голопуза, думая, не пойти ли опять к ним, но, махнув рукою, оставил это намерение.

«Все равно не пойму», — заключил он и печально опустил на ладони голову.

Горек пришелся ему обиход церковного пения.

Странное явление этот обиход. В церковной практике он никогда почти не употребляется. В состав его входят разные духовные песни. Музыка их сильна замогильным какофонием: она до того тягуча, что на один слог текста иногда приходится до семидесяти и более голосовых такт — все нижними, заунывными, душу тянущими, тошнящими нотами. И какая филармоническая голова ввела в бурсу и узаконила в ней это обиходно-церковно-мусикийское безобразие?

Обиход был обязателен для всех, но не все имели голос или верное ухо, — были картавые, гугнивые, заики, имевшие зуб с присвистом — что было делать таким? — ничего: свищи соловьем и воспевай Господу славу! Во всем блеске обиходное козлогласование являлось тогда, когда учитель назначал общее пение, хором всего класса, когда «поющими и взывающими» были голосистые и безголосые, даровитые и бездарные: в то время в воздухе совершался террор музыкальный и петый богородичен представлялся партитурой из какой-то дикой византийской оперы, партитурой, о которой хочется сказать, что это отрывок из оперы «Заткни крепче уши». Удивляемся только, как не заклепаны уши бурсаков так называемым столповым пением?

Но, характеризуя обиходные композиции, мы должны сказать, что с них тошнило и само начальство, которое, кроме того, понимало, что не все же могли быть певцами, и потому на обиход не обращало внимания, незнание его не служило препятствием для перехода из класса в класс, даже и нотаты не существовало по этому предмету, потому что уроки прекращались иногда на целый год. Но направление бурсацкого образования зависит от главного епархиального начальника, со вкусами которого сообразуются училищные власти, а в то время, которое нами взято, старшим начальником был любитель всевозможной столповщины, и вот бурса наполнилась обиходным воем.

… Одно лишь лежит на совести Разумникова — это обиход. Положим, что косноязычных и безголосых он оставил в покое, но держался вредного убеждения, что всякий имеющий какой-нибудь голос при старании непременно постигнет нотное искусство. Горше всех пришлось от него Карасю, тем более что у Разумникова была система наказаний особого рода: он наблюдал, на кого какое наказание действует сильнее. Он понял, что для Карася всего хуже неувольнение в родительский дом. Несмотря на то, что Карась доказывал учителю свою бездарность изгнанием его из певческого хора, он ничего слушать не хотел.

Вошел учитель обихода в класс и вместе с учениками пропел звучным голосом «Царю небесный», после чего прямо обратился к Карасю:

— Пропой на седьмой глас…

Уши режет Карась.

Учитель говорит Лапше:

— Покажи ему.

Лапша заливается…

— Повтори, — говорят Карасю.

Уши режет Карась…

— И нынешний праздник не ходи в город…

— Всеволод Васильевич, я уже три недели не был дома…

— И четвертую не ходи…

— Простите…

— А я вот что тебе скажу, — отвечал твердым безапелляционным голосом учитель, — если ты не выучишься петь, я тебя на всю Пасху не отпущу…

Учитель отошел от него.

Карась побледнел и затрясся всем телом. Несчастный Карась. Замечательно широкая глотка, которою он был награжден от природы, служила вечным источником его несчастий. Еще дома ему досталось, когда он закричал на поповну, дразнившую его, так яростно, что его голос был слышен за рекой. В бурсе его нарекли Карасем в тот момент, когда он, по приказу регента, пустил нотку, которая надорвала животы слушателям. Впоследствии, в семинарии, голос его развился до необъятного горлобасия, его выбрали опять в хор, и регент, по прозванию Капелла (он же Редакция, Конституция и Мелочная лавочка), употреблял его как стенобитную машину, как хоровой таран: подойдет крепкая нота, мигнет регент — и рявкнет Карась, а при тихих нотах ему велят молчать, — это оскорбляло Карася.

Однажды Карась упражнял свой голос в комнате по соседству с семинарским экономом, он едва не оглушил его громовыми нотами, за что эконом, схватив Карася за шиворот, потащил к ректору и только по доброте своей помиловал его. Инспектор ненавидел его, говоря, что человек, обладающий рыканием льва, должен иметь характер зверский: должно быть, судил по себе, ибо, обладая семипушечным басом, несравненно сильнейшим карасиного, по натуре был настоящий зверь, за что и получил прозвище не рыбье, как Карась, а звериное, ибо имя его — Медведь.

Даже по окончании курса Карась, хвативши однажды чарочку-другую и вышедши на улицу, пустил такую руладу, что городовой должен был внушить, что подобные рулады суть не что иное, как нарушение общественной тишины и порядка. Одно из сильных несчастий, причиною которых был голос, посетило его теперь. «С таким альтом, — думал Разумников, — невозможно не научиться петь». Неувольнение на Пасху для Карася было глубоким несчастием, которое подвигло его на многие скандальные похождения…

  • 103

Комментарии к новости

    Информация

    Сообщаем Вам:

    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

ДРУГИЕ НОВОСТИ