"НАРУШЕНИЕ УСТАНОВЛЕНИЙ", "ЗА СОБОЙ СЛЕДИ!", "УТРАТА"... Из рассказов священника Виктора Кузнецова » Москва-Третий Рим
» » » "НАРУШЕНИЕ УСТАНОВЛЕНИЙ", "ЗА СОБОЙ СЛЕДИ!", "УТРАТА"... Из рассказов священника Виктора Кузнецова
spytim.ru
Тойвуд







новости / православие / проповеди

"НАРУШЕНИЕ УСТАНОВЛЕНИЙ", "ЗА СОБОЙ СЛЕДИ!", "УТРАТА"... Из рассказов священника Виктора Кузнецова

«Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей».
(Ис. 41, 10).



Нарушение установлений

Прихожанка волнуясь делится своими переживаниями со священником:
— Долго я пыталась воспитать в дочери и внуке церковную жизнь. Но. Увы. Всё тяжело сегодня получается. Очень тяжело. Ходят они на службы. Но редко и нехотя. И это при усиленных моих настояниях. Постятся с трудом. Ворчат. Дочь работает на двух работах и мало дома бывает. Поэтому мне с трудом, но удаётся в постные дни, держать их в норме, сдерживаю, как могу. В целом не даю нарушать пост. Стараюсь разное, вкусное готовить, и они ворчат, но держатся.
И вот произошла у нас очень опасная история.

Внук заявил среди Великого поста, что очень хочет котлеты мясные. Как могла я отговаривала его и дочь, укорявшую меня в «жестокости», чтобы они забыли про это вражеское наваждение, перетерпели. И что же?!..
Рассказчица тяжело вздохнула, положила на себя крестное знамение и продолжила:
— На следующий день дочь, как всегда, пришла поздно и положила в холодильник какой-то свёрток. Я не посмотрела что в нём. Легли спать.
Среди ночи я, почувствовав неладное, проснулась. И что же вы думаете?..
Чуть помедлив, прихожанка и поведала о своей скорби:
— Вижу свет на кухне. Захожу туда. Там, моя дочура кормит своего сыночка этими котлетами.
Ничего я не смогла им сказать. Только махнула рукой. И ушла к себе.

Через часа три-четыре меня разбудили. Вбегаю к ним в комнату. Внук испуганный. Его тошнит, прямо выворачивает, и не выходит ничего. Он задыхается. Губы у него, щёки и лицо красные, распухли. Дочь плачет. Не знает что делать.
Вызвали мы скорую помощь. Его отвезли в больницу. Там сразу консилиум врачей собрался. Они сообщили, что это редкий, очень опасный отёк. Потом он переходит с лица в обширный отёк горла. Наступает спазм, прерывается дыхание и всё… Сделать ничего нельзя. Человек умирает.

Врачи сразу принялись за процедуры, уколы, промывание, капельница и… прочие действия. Еле спасли внука.
Похудевший, взволнованный, он через неделю выписался. Пришёл домой.
Говорю им с матерью в назидание:
—  Видели? Как страшно установленное церковью нарушать?..
Слушают. Теперь не спорят. Вздыхают и кивают согласно головой.

«Если и впадет человек в какое согрешение; вы духовные исправляйте таковаго в духе кротости, наблюдая каждый за собою, чтобы не быть искушенным. Друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов».  
(Гал.  6,1-2).
 


«Никто не может служить двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне».
(Мф.  6,24).

За собой следи!

Немолодой мужчина, с отзывчивым сердцем, многие свои недоумения происходящие в наши дни разрешал у духовника своего, отца Петра.

Вот и сегодня. После всенощной. После исповеди у о. Петра, он опять «насел» на него, со своими сердечными болячками.
Рассказал о том, как был у своего знакомого на юбилее и застолье по этому случаю. Как с удивлением узнал, что знакомец его имеет общение с людьми очень солидных должностей и званий. И вот, в конце застолья, когда наступает время «непротокольных» общений, он имел беседу с упитанным, лоснящимся «господином» в красном, узорчатом галстуке и был обескуражен примитивностью представителя «очень высокой» должности.

Важное лицо это отличалось потрясающим невежеством в области истории, культуры, духовного опыта своего народа. В вельможной голове творилась каша!.. Романтизация язычества перемешивалась с неколебимым убеждением, что «Бог – един для всех». Все вероисповедания – равны. Приоритетов в этом не должно быть ни у одной из религий. Конечно же, и Православию – главенствующему духовному началу нашего народа, тоже – «никаких привилегий». И всё это сдобрено ядовитым соусом рерихианства, боготворением Тибета. Дядя сей кичился, что лично курировал вывоз двумя самолетами «бесценного» архива Рерихов в Россию.

Ничего не убеждало «государственного деятеля». Ни объединительная роль Православия в истории нашего Отечества, великие победы под знаменем Спасителя. Ни государствообразующая скрепляющая, дисциплинирующая роль Православия в структуре Российской государства и авторитете, как старшего, главенствующего народа с великой верой, – великороссов. Ненасильственного, добровольного присоединения к нам других народов. Поиск нашего покровительства и совета.

Нет, и всё! «Высокий» рерихнутый дядя, в ответ на убедительные доводы против его заблуждения, только умело прищёлкивал языком, ухмылялся и отрицательно покачивал головой. Явно показывал, что он ни за что не отступится от своих «идей», дающих ему право соподличать «сотоварищи», быть соучастником вытворяемого беззакония, Оправдывать всякое преступление. Такая «вера» – очень удобна. Она даёт ему «право» без зазрения совести соучаствовать в погроме России. Даёт ему возможность быть среди власть имущих, творя зло, с ними – крупными мошенниками. Быть в их «команде», пользоваться благами. Условие непременное – разделять и отстаивать их нео-языческие «принципы». Удобная для этого «вера».

Дядя сей – счастлив. Нашел «нишу», сытую, «престижную». Поэтому и занимает высокие посты. Верно отрабатывая «доверие» влиятельных подлецов.

Рассказчик остановился. Тяжело вздохнул и спросил:
– Что же нам делать? Как жить? Когда нас «представляют», за нас решают, стоят «у руля» нашего государства, такие вот «господа»?..



Отец Пётр ответил не сразу. Утешающе положил свою лёгкую, постническую ладонь на плечо мужчины и мягко, по-отечески переспросил:
– Что делать?..

И сам же твёрдо, убеждённо предложил:
– Спасаться… Всё равно — спасаться! Делать своё дело, бороться против зла, но не озлобляться! Не потерять возможность своего спасения. Этому, главнейшему делу нашему здесь, на земле, никто, никогда не мог и не может помешать. Ни бедствия, ни голод, ни холод, ни сума, ни тюрьма… Никто и ничто!.. Кроме нас же самих, – посмотрел наверх, будто прочитал написанное что-то для него и продолжил. Сейчас тяжело, зло преуспевает. Но мы сами даём им возможность властвовать над нами.

—  Как это?
—  А так, что не помощь Божию к себе привлекаем, а гнев Его на нас. Мы между собой разобщены, не объединены в добре и помощи друг другу. У нас есть ещё пока необходимое для поддержания жизни, а при этом, между нами самими что происходит?.. Война! В каждом доме почти война, пострашнее Чечни и Украины. А аборты?! Вот где кровища-то!.. Вот через что мы губим свой народ. Миллионами!!.. Как ещё совсем не перевелись на земле? Сами себя убиваем и помогаем в этом друг другу. Дети наши где?.. В храмах?.. На улице! Бездельничают, пьют, развратничают, друг друга ногами дубасят!.. Никто столько нас не убивает, как мы сами себя.

– Понял! – вздохнул мужчина.
– О духовном я и не говорю. Тут вообще – дебри тьмущие. От этого и жизнь наша такая. Потому и начальники – такие. Их тоже мама с папой «воспитали». Нечему удивляться…
– Ну, а как так можно? Хорошие люди, здесь, внизу пропадают, а там вон!.. Там-то, у «руля» умнейшие должны быть, а эти, нынешние куда нас заведут?

– И заводят. Во времена беззакония, беззаконные там и есть. Иначе не может быть. Если бы не внедрялись сверху такие каких ты описал, то не было бы, не происходил бы такой развал и распад.
– Но как же нам-то быть?! – не отставал мужчина.

Осерчал отец Пётр, желая поставить точку, спросил привязчивого:
– Навоз, где плавает?.. Сверху. А золото где?.. Внизу! Вот и ты, не упусти время озираясь по сторонам, смотри вниз! На грехи СВОИ. Их рассматривай. В них кайся, изгоняй из себя. Тогда золото, а не то… что там сверху плавает, будешь видеть. Тебе, твоё, или того типа спасение волнует?
– Конечно, моё…
– Вот и трудись! Ответ тебе я дал. Спа-сай-ся!.. Не озирайся по сторонам. Думай и делай, что можешь. Исправляй своё окаянство. Ты сам живи по чести, в добре. А то, что сверх тебя – «Уклонись и этого с тебя будет довольно», – сказал об этом святитель. Вот и ты – следи за собой. Вон те, тоже– за собой. Так, глядишь и все выправимся, вылезем из ямы. Вытянем из неё и твоего красногалстучника рерихнутого с приятелями.

Отец Пётр, подтолкнул мужчину к выходу:
– Давай, иди. Делами будем заниматься, – и пожелал вслед уходящему. – Не унывай. Не смей нюниться!.. Трудись честно, угождай Богу и людям. Остальное, устроится. Мы в юдоли скорбей, а не рая находимся. До него дойти надо, а идти-то ой как тяжело... И ноги не тянут, и искушений куча. Тяжести, смущения надо преодолевать, не унывать от них, а с радостью лететь вперёд, мимо них. Альпинисты как маются добровольно, на ледяные вершины восходя. В охотку это делают. А мы?.. Всё ноем. В то время, как наша Вершина настолько прекрасна и сияет, как ни одна их вершина в мире. Настолько для нас должна быть желанна и притягательна! Альпинисты радуются открывшимся им красотам. Ещё от победы над собой, а мы не только это, но и победу над Вечностью приобретаем. Мы к Господу поднимаемся, а всё озираемся.

Строго зыркнув орлиным взглядом, отец Пётр приказал:
– Не сметь ныть и скулить, к Богу идём! Всё в кулачёк зажать надо. И идти, идти!.. И всё тут!!

«Непобедимая и непостижимая, Божественная сила 
Честнаго и Животворящаго Креста, не остави нас грешных».
(Великое повечерие)
 


Утрата

Один иеродиакон оступился. Ушёл из Лавры. Обратно его не принимали. Он настойчиво жил и трудился невдалеке от монастыря, и почти ежедневно приходил туда.

Почти все иноки, насельники и трудники Лавры отворачивались от него, или делали вид, будто не видят или не знают его.
Он же, согбенный, настойчиво приходил в Лавру, и плача, размазывая слёзы по лицу, шептал: «Никому я здесь не нужен, кроме отца Кирилла…»

Время от времени воздевал руки к небу и просил:
«Господи! Помоги Батюшке, отцу Кириллу выздороветь. Чтобы он быстрее вернулся сюда. Я не могу без него. Жить невозможно! Его так здесь не хватает!»

Вернулся отец Кирилл в Лавру, но уже в «деревянном домике», и наверное больше и горше всех оплакивал его тот, бывший иеродиакон.

«Духа не угашайте…»  
(1 Фес.  5,19).

«О, как нужны нам недуги! Из множества польз, которые я уже извлек из них, скажу вам только одну: ныне каков я ни есть, но все же стал лучше, нежели был прежде. Не будь этих недугов, здоровье, которое безпрестанно подталкивает русского человека на какие-то прыжки и желание порисоваться своими качествами перед другими, заставило бы меня наделать уже тысячу глупостей... Не будь тяжких болезненных страданий, куда б я теперь занёсся!»  
(Н. В. Гоголь).        

О  здравии

Женщина озабоченно священнику:
—  Батюшка, как вы себя чувствуете?
—  Неважно как-то…   
—  Что так?   
—  Кашель, слабость…. 
—  Это у многих сейчас, — видно, завезли нам новое изобретение от наших «учителей» и «друзей». 
—  Всё может быть, — соглашается священник.                        
—  Вы знаете, а ведь Господь справедливо сказал: «Вынувший меч от меча и погибнет», и в народе говорят. «Не рой другому яму, сам в неё попадешь». Так и есть. Вот вчера читала, в Америке новая утечка из лабораторий; тысячи людей заразились непонятным вирусом. Пишут, что через мышей. А те откуда заразу получили? Наверняка из такой лаборатории. Это как со СПИДом. Готовили против всего мира, а получили в первую очередь, для себя.                
          
—  Может, и так…  —  снова соглашается священник.       
—  Вы бы помолились о себе, чтобы выздороветь,  — советует доброжелательная женщина. 

Священник улыбается:   
—  О себе нѐкогда, да и стыдно как-то. О вас, вашем здоровье духовном и телесном я обязан неустанно молиться, в любом состоянии и во всякое время. Это-то, едва успеваю, худо-бедно, а о себе — потом. Сам уж, как-нибудь, перемогусь. 

“Верный в малом и во многом верен,  а неверный в малом 
неверен и во многом”.  
(Лк.  16.  10).

Фарисейша

Закончилась служба и литургия Преждеосвящённых Даров.
Одна прихожанка, увидев знакомую, позвала её:
—  Фрося!
Та подошла. Звавшая её начала с необидного ворчания:
—  Соседи. В один храм ходим, а всё мимо друг дружки пролетаем.
—  Жизнь такая настала. Спешка, — повинилась Ефросинья.
—  Да уж, — согласилась соседка. — Дай-ка я присяду. Устала. Служба долгая. Отец Сергий всегда тянет. Медленно служит.
Опершись на знакомую, она села на лавку у церкви. Заинтересованно спросила:
—  Ты причащалась?!
—  Да, — ответила знакомой Ефросинья.
—  Молодец! — похвалила соседка. — И я тоже, сподобилась. Надо как можно чаще причащаться!
—  Отец Сергий часто не благословляет.
—  Да ну! Слушай ты его! Книжки-то читаешь? Там такие светочи пишут совсем другое.
Помолчав, строго спросила:
—  Ты чего сейчас, в пост, ешь?
—  Геркулес, каши всякие…
—  Это нормально, — одобрила соседка. — Ещё чего?
—  …
—  Ну, говори!
—  Не могу вспомнить.
—  Как это так? У тебя что, дома гастроном, что ли?
—  Нет.
—  Тогда вспомни.
—  … Сухое, постное печенье «Мария». И овсяное иногда…
—  Это ты зря!
—  Почему?
—  Туда молоко, масло добавляют.
—  Нет там ничего!
—  А я говорю — есть! Я смотрела, читала.
—  Где смотрела-то? Их на вес продают.
—  Вот читала.

Экзаменуемая растеряна:
—  Странно…
—  Ты внимательно ко всему относись. Враг во всём подлавливает, — как строгая училка, потрясла указующим перстом соседка. — Великий пост надо держать!..
—  Да я и так всё везде смотрю, изучаю, прежде чем купить или съесть. В основном-то картошку, капусту да морковку употребляю. Отвариваю, а то и так, сырыми ем.
—  Правильно. Так и надо. А то вон как Серафимовна берёт, не глядя, чего попало! Спросит только: «Постное?» А ей что продавец-кавказец, «нет» скажет? Он в этом ни бум-бум не разбирается. Ему лишь бы только всучить, продать… Да и Михайловна такая же! Тоже легкомысленная.

Молча, осторожно перешли наледь на тротуаре. Соседка возмущённо вскричала:
—  Вот, эти коммунальщики! Только налоги, квартплату взвинчивать, воровать умеют, а то, что обязаны делать, не делают.
Она указала на спортивную площадку, где в это утреннее время южане в оранжевых спецовках играли в футбол.
—  Вон они где! Вон где их «работа» происходит. А этим ЖКХашникам начхать на всё. Деньги только делят между собой и выше стоящими. И те довольны, и эти. Работы — никакой. А им — плевать. Они на машинах ездят. Нам же с тобой ноги ломать, не им. 
—  Ой, не надо! — испугалась её знакомая. — Года не прошло, как я упала и руку сломала.
—  А я об чём и говорю! — торжествующе воскликнула соседка. 
—  Да это так. Какие-то нерусские через два часа только гипс наложили и то «вслепую».
—  Как это?
—  Рентген у них уже месяц не работает.
—  Где?
—  В нашем, районном травмпункте.
—  Как же они тогда у людей поломки определяют?
—  А так, «на глаз».
—  Вот это да-а… дожили!
—  И мне криво поставили. Пришлось далеко ехать и в другой больнице снова руку ломать, заново гипс ставить.
—  Бедная.
—  Да, помучилась…  
—  Власти совсем охамели по отношению к нам. Только дворцы себе и лимузины покупают. Больше им забот никаких нет. Не исполняют своих обязанностей.
Опять, уцепившись за знакомую, соседка страшливо перешла опасную наледь и спросила тревожно:
—  Сколько времени-то теперь?
—  Да вон часы висят. Полпервого сейчас.
—  Ой! — испугалась соседка. — Пошли быстрей. Там повтор Соловьёва с Сатановским и Кедми должны показывать. Здорово они Украину, бандеровцев хлещут!
—  Жалко людей там, на Украине.
—  А чего их жалеть? Там одни бандеровцы теперь. Показывают же!..
Ефросинья осторожно спросила:
—  А разве можно сейчас, Великим постом, телевизор смотреть?
Соседка, возмущённая замечанием, остановилась и прикрикнула с негодованием:
—  И что в этом такого? Я же не сало ем, а всего лишь смотрю! Должна же я знать, что в мире происходит! Переживаю за людей, сочувствую им. Что в этом плохого?!.
—  Отец Сергий всё время же говорит нам, чтобы мы в Пост не смотрели. Да и что толку смотреть. Там всё равно правду не покажут. Что толку, огорчаться только, Да осуждать всех подряд, — несмело попыталась оправдаться Ефросинья в дерзости своей.
—  Что ты мне всё отца Сергия тычешь?! А другие вон даже в православных журналах пишут, по радио говорят, что можно и нужно интересоваться! Фарисейша ты! Надо соучаствовать в жизни других людей, общества. Мы же — граждане своей страны! Должны участвовать в устроении, порядке в ней. 
Решила не отвечать Ефросинья, отмолчаться. Гневливая соседка нетерпеливо и нелюбезно попрощалась с ней:
—  Ладно! Некогда мне с тобой, а то передачу пропущу. Пока!
В это время на футбольной дворовой площадке, вероятно, забили мяч в ворота, потому что поднялся дикий вой и рёв торжествующей команды иноземцев. Покачав печально головой, соседка посетовала:
—  Вот так вот, под эти вопли и живём…
—  Надо жаловаться, звонить, — посоветовала Ефросинья.
Соседка горестно махнула рукой, пожаловалась:
—  Куда только ни писали, ни звонили!.. Бесполезно!
—  Во дворах уже своих не хозяева, порядка не можем добиться, а ты говоришь про страну нашу… — покачала головой Ефросинья, напоминая «гражданке страны» о реальных её возможностях, и заспешила к своему подъезду.

 «Спасается человек только неизреченной милостью Божией».
(ап. Павел).



Кем  держимся

Из откровений церковной служительницы. Той, что за свечным ящиком стоит, свечи, книги продаёт, записки принимает. Она «секретничает» знакомой:    
—  У нас за записки и свечи цена не установлена. Каждый опускает в ящик, сколько пожелает. Так вот, я заметила, что некоторые берут много свечей и пишут в записках много имён, а опускают в ящик совсем малую сумму. Хитрят. Грех-то какой!... Особенно приметила, жадными  являются богатенькие.

—  Почему? Наоборот должно быть. 
—  Не знаю, но факт. Машины у них дорогие, наряды тоже. А вот на содержание церкви — самые жадные.                     
—  Как же вы обходитесь? 
—  За счёт благочестивых, небогатых, но богобоязненных. Они наоборот: возьмут одну свечу, а в ящик опускают больше. Ими и выживаем.
—  Слава Богу, что есть ещё такие.
—  Ими и держимся.

Итак, не будем спать, как и прочие, 
но будем бодрствовать и трезвиться». 
(1Фес.5,6).

«Святость священства есть святость Церкви, 
а не личная святость».
(Серг. Булгаков).

Недоумение

После исповеди, перед службой. Дождался протоиерей знакомого священника. Спросил его:
  —  Отец Серафим. Не пойму. Ты — всего лишь иерей. Я — протоиерей. Оба в незнакомом храме. Ко мне не идут исповедаться, даже благословиться. А у тебя очередь длиннющая. Почему так?..

  Усмехнувшись, отец Серафим поясняет:
  —  Не обижайся ты на людей. Им уже приелись почти безбородые, с короткими волосиками священники, в пиджачках бегающие. Они соскучились по прежнему, доброму. Не подрезай бороду и власы свои. Дай им свободно расти, как Бог дал. И к тебе тогда пойдут овечки. Признают за своего, а не за чужака. Народ надо уважать, а не своевольничать в угоду начальству. Слушай тайные их надобности, сопереживай в скорбях. 

Очень чуток народ и осторожен в духовном. Просто так уже их не уведёшь овечек. Всё замечают, даже малейшее в нас. Мы свои изменения не замечаем, как они. Перекормил наш брат уже мякиной их, до тошноты. Больше не хотят. Осторожны теперь. Всё видят и чувствуют за версту. Много раз попадались. Не взыскивай с них, а постарайся понять, полюбить, посочувствовать им. Тогда и они полюбят, доверчиво подойдут.

  —  Да, поучил ты меня.
  —  Прости, что не по чину я тебе говорю так… — начал было покаянно отец Серафим, но протоиерей перебил его:
  —  Всё правильно! Спасибо тебе за науку, подсказку. Не чином, так годами, духовным опытом ты подучил меня. Спасибо. Правильно ты сказал. Учту.
Священники попрощались, как и положено, расцеловались.

Разговор  с  гардеробщицей
  
В начале 80-х годов, в Доме Учёных, что на Пречистенке, состоялся такой разговор.
Один из утвердившихся, уважаемых учёных, регулярно посещавший одну из научных секций там, был к тому же, на редкость тогда, воцерковленным человеком.

В один из дней, пришедшихся на праздник святой Тамары, зная, что так же зовут и услужливую гардеробщицу, он поздравил её с именинами.
Та равнодушно отбросила от себя его поздравление:
—  А я — неверующая!
—  Простите, — растерялся учёный. Потом мягко, аккуратно посоветовал ей. — Вы, всё таки, если вас кто поздравит ещё с церковным праздником, или святым, не возмущайтесь пожалуйста так. Ведь вы при этом отвергаете и оскорбляете — святое.

На удивление, гардеробщица не продолжила в прежнем духе, а как бы извиняясь, поделилась:
—  У меня брат — священник. Только он больше, чем священник. Он там, в Церкви, высоко, очень высоко сидит.
—  Так что же он вас к Вере не привёл? — поразился учёный.
—  А он сам — неверующий. Больше, чем я, — небрежно махнула рукой гардеробщица.
—  Как?!! — ужаснулся собеседник.
—  Так, просто. Жить было всем тяжело. Надо было куда-то устроиться. Он и устроился туда, где близко, легко, и не трудно. Обеспеченность, надёжность, уверенность. Быстро пошёл «в гору».
—  Кто это? Как его зовут?! — ничего не понимая, спросил совсем рестерявшийся учёный.
—  Так я вам и назвала, — усмехнулась гардеробщица, закрывая тему.

Обман
  
Один из присутствовавших на «Всемирном Русском Соборе», собравшемся как всегда, в зале церковных соборов Храма Христа Спасителя, увидев в президиуме и в огороженном, охраняемым партере с почётными гостями — раввинов, шейхов, заграничных католиков, высоких чиновников, много вреда совершающих по отношению к нашей Церкви, поразился этому и воскликнул к близ сидящему знакомому священнику:

—  Это что же такое то?!.. Куда мы попали? Что здесь происходит?.. Здесь «Русский собор» или не русский?..
Долго молчал поражённый этим вопросом его собеседник. Ничего ответить не мог. Тогда удивлённый своим открытием, не выдержал, сам же и продолжил:

—  Тогда устроителям не надо нас обманывать. Не надо писать, что «русский». Назвать каким-нибудь «всеобщим», «общественным»... или ещё как там... Зачем врать то в очередной раз?..

После этого возмущённый сник, печально оглядел происходящую суету в зале, особенно в президиуме и партере. Поднялся со своего удалённого места на верху, откуда всё было удалено, но хорошо видно, и пошёл к выходу, не обращая внимания на начавшееся выступление какого-то важного чина, картаво вещающего очередное пустословие «о постгоении гусского мига».



«Россия должна принадлежать русским, и всякий кто живёт на этой земле, обязан уважать и ценить этот народ»
(император Александр III).

Раздумья

Егор подумывал:
—  Эх! Жаль, что Бог не показывает всем загробную участь, мучения преступников в аду: Ленина (Бланка), Свердлова (Гаухмана), Кагановича, Ельцина…  Люди, увидев это, сразу бы изменили своё поведение. Резко уменьшились бы преступления… Все бы стали признавать и почитать Бога…

Ещё подумав, всё-таки отказался от своей мысли:
—  Но тогда это бы почтение было бы не от сердца, искренней любви, а только из-за страха, боязни наказаний. Рабская любовь не нужна Богу. Она должна идти не от страха, а от любви.

Что все так трясутся, цепляются за свою жизнь. Жить, для того чтобы просто жить — преступно.

Если нет возможности чего-то полезное созидать, нужное, доброе, то — нѐчего здесь делать. Только отягощать окружающих, прожирать средства работающих людей. Мучить своим нытьём и немощью, занимать всех своей персоной, чтобы протянуть ещё годик–другой свою дряхлую, смердящую уже плоть.
Это — жизнь? Это — преступление.

«Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную».
(Мф. 18,9).

Что  сохранять
  
К старцу Кириллу приехали три насельника отдалённого небольшого монастыря.
Тепло принял братию Батюшка. Приобнял каждого. После радостных приветствий, старец спросил прибывших:
— Как у вас там?..

Не сразу те начали отвечать. Наконец тот, что постарше, тяжело вздохнув, начал с сокрушением отвечать:
— Плохо у нас, Батюшка.
— Что так?..
— Да, с новым настоятелем. Он у нас три года вот уже… Никак не сблизимся. Контакта не найдём.
— Почему?..
— Не знаю. Всё время он недовольный, раздражённый, с претензиями. То ему не так, это — не эдак… Никто и ни в чём ему угодить не может… Ну, при этом конечно все. И мы и он в осуждении друг на друга пребываем…

Помолчали. Потом продолжил второй инок:
— И между собой у нас, может быть поэтому, мира нет. Тоже в неудовольствии друг ко другу, досаде находимся… Какая уж тут молитва? Какая общая радость?.. Всё валится из рук. Братия расходится понемногу от этого.

Его поддержал и третий:
— Раньше у нас и благотворители были. А сейчас и их не стало. Не помогают нам теперь. От этого работников, в помощь нам, не стало. Тяжелее всё теперь. Всё самим приходится. Из-за этого служб меньше стало.
Не прерывая, выслушивал их отец Кирилл.

Когда они выговорились, выложили все свои беды. После длительной паузы и тяжёлого сочувственного вздоха, Батюшка поднял лицо своё вверх. Прикрыл ненадолго глаза. То ли заканчивая молитву, то ли прося Бога о помощи. Опустив лицо, твёрдо, уверенно произнёс:
Надо любовь хранить, вот что.

Помолчав ещё, добавил:
— Если бы вы её не потеряли. То какой бы ни был, новый ваш настоятель, он проникся и подчинился бы ей.

Ещё выждав минуту, продолжил:
— Так что вы — главное потеряли. А без этого ничего — нельзя сделать. Забыли? «Без Мене не можете делать ничесоже». Всё и порушилось… Надо это, первым делом восстановить. Всеми силами. Через «не могу», добро и любовь вернуть. Все неудовольствия, какие бы они ни были «справедливыми», отставить. В первую очередь по отношению к настоятелю и друг к другу. В себя зрение обратить, на свои «брёвна». Без этого ничего не получится. Тогда совсем всё развалите. Стены, здания, восстановление храмов... всё пропадёт, ни к чему будет. Монастырь только для этого и существует. Для братской любви. Для спасения духовного собравшихся в нём. Больше ни для чего.

«Бог есть свет... кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот ещё во тьме. Кто любит брата своего, тот пребывает во све­те, и нет в нем соблазна. А кто ненавидит брата сво­его, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не зна­ет куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза»
(1Иоан. 1,5, 7-11).



Пристрастный  допрос

Прогуливавшегося безпечно по селу, меня остановил местный священник, отец Никодим. Порасспросив о том, откуда я и задав другие, общие вопросы. Потом перешёл к более обстоятельному вызнаванию: 
— А где живёшь?  

Рассказал ему. Он опять задал вопрос: 
— Зачем сюда приехал?    
— Места ваши благодатные посмотреть, помолиться.    
— Обычные места. Ничего особенного, — пробурчал он и снова спросил. — А кого знаешь здесь?     
— Нет     

Отец Никодим просверлил меня  подозрительным взглядом и заключил:       
— Так не бывает. Чтобы ни к кому, а просто так.     
— Почему?    
— Потому, — резко, обиженно отпарировал священник. — На всё и везде есть причины. Ты, как и все, скрываешь их и всё.    
— Ничего я не скрываю, — тут уже обиделся я. — Зачем всё выяснять? Докапываться до чего-то? Разве нельзя просто, по человечески?..  

 — Просто ничего не бывает, — опять с подозрительностью процедил о. Никодим.   
— Бывает и должно быть. Зачем все эти допросы, недоверие?..  
— Затем, что я отвечаю за всё и всех, даже случайных людей на приходе.   
— Как?   
— А так. У меня пятеро детей. Если  я благочинному не буду сообщать о всём, что происходит здесь, то у меня всё отберут. Приход, дом, небольшое хозяйство, которое нас кормит и...   
— И детей?  — угадал я его запинку и ужаснулся.  
— Детей в первую очередь. Ювеналка вовсю свирепствует повсюду. Особенно по отношению к непокорным священникам, — очень опечалившись, подтвердил он.   

— По какому праву?! — возмутился я.    
— По такому! — отрезал он, и строго посмотрев на меня, страшно тихо и безцветно, едва шевеля одними губами, произнёс. — По их праву... 

«Неусыпный труд препятствия преодолевает».
(М. В. Ломоносов).

Надёжное хранилище

Время так сплющилось, стало таким коротким! Встал, помолился, сделал небольшое какое-то дело, другое, и всё… вечер. Остаётся только помолиться, приготовить второпях что-нибудь для следующего дня и... «на боковую». 
Так стало мало его, времени. Не знаешь, куда эту драгоценность употребить достойно. И если оглянуться, то увидишь, что всё мелко получилось, недостойно, напрасно, по мелочи истрачено…

Как же всё-таки жить? Куда тратить его, это драгоценнейшее сейчас из драгоценнейших — время?..
 
Самое верное употребление его, в надёжнейшем, и необыкновенно прибыльном хранилище, «банке» из банков! Нести это сокровище и преумножать только в Церкви, делах милосердия, помощи ближним, и Веры. Единственное, где не будет оно потеряно, максимально использовано с пользой и накоплением. Призывал же к этому святой из рода купцов, преподобный Серафим Саровский: «Купуйте!». Евангелие об этом гласит: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут
Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».  (Мф. 6,19-21).

Взывает: «Приобретайте сокровища неветшающие!»
Исполняя это, душа будет «на месте», довольна, а не в досаде? Чаще, чаще надо прибегать к этому источнику; церкви, молитвам, помощи ближним, добрым делам. Всё остальное — вторично. Очень часто — пустое, тлен, суета.

«Счастливую и великую Родину любить не велика вещь. Мы должны любить ее именно когда она слаба,  мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно когда наша мать пьяна, лжёт, и вся запуталась в грехе, мы и не должны отходить от неё»
( русский философ Вас. Розанов).



Растеряши

После праздничной Литургии, на которой причастились, в хорошем настроении возвращались домой подруги. Шли и разговаривали, обсуждали то жизнь тяжёлую, то власти, то порядки, то людей... Всё вроде бы "по делу".
Подошли к домам своим. Попрощались и разошлись.

Первую слепая, прикованная к постели мать встретила вопросом:
—  Пустая пришла?
—  А мне в магазин и не надо. У нас всё есть, — с недоумением ответила дочь, пришедшая из церкви.
—  Я не про то! — возразила слепая. — Про дух твой я говорю. Там пусто!
—  Откуда ты знаешь? Ведь не видишь ничего. Наоборот, у меня хорошее настроение.
—  Это всё другое. Главного — нет.

Махнув небрежно на мать рукой, дочь подошла к зеркалу. Очень себе там понравилась.
—  Болтала шла по дороге-то? — снова переспросила мать.
—  Пообщались с Люськой, а что, нельзя?
—  Нет! После церкви молча идти надо. Ты же причащаться хотела. Или не стала?
—  "Стала". Чего ты всё лезешь, дотошная?
—  А то, что беречь надо причастие. Тело ведь и Кровь самого Бога!
—  Да знаю без тебя, — досадливо отмахнулась дочь.
—  Плохо "знаешь". Вот обе с Люськой через язык, в болтовне, и растеряли, выпустили всё. Я ж говорю — пустая.
—  А ты больно "полная", — огрызнулась дочь. — Дома тут, в церкви не бывая.
—  Полнее уж тебя-то. Бога, как вы, не оскорбляю. Что в молитвах обрету, то во мне и остаётся.
—  Ну и молодец. Поздравляю.
—  Спасибо. Пойми, дочь, меня же волнует, как ты до следующего причастия проживёшь. И с людьми, и на работе... У тебя же ничего не осталось для основы. Ты же слабая, без силы духа будешь. У тебя такие нагрузки! Со мной сколько у тебя мороки. Сломаться можешь. Мне же жаль тебя.

—  Спасибо, — поблагодарила в свою очередь дочь. — Справлюсь как-нибудь.
—  Надо не как-нибудь, а хорошо, — печально вздохнула мать. — Давай навёрстывай. Доставай Псалтирь. Начнём читать, а потом Евангелие и молитвы.

Нельзя сказать, чтобы с удовольствием, но дочь послушно это сделала и начала читать, удивляясь тому, как медленно, но поступательно к ней возвращалась сила здравия и полноты духовной.

«Всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе».
(Фил. 4, 13).

Блаженный

Встретил Сильвестра. Он уже в летах. За пятьдесят. 
Встречаю его, время от времени, притулившимся где-нибудь в задних рядах, сидящим скромно на ступенях, на разных Вечерах, собраниях патриотического, православного толка. Он молча всегда слушает, или записывает что-нибудь. В многолюдных спорах, дискуссиях не участвует. 

Всегда и повсюду один, ни с кем, как большинство, не гуртуется. Избегает всякого сближения. Только, когда ему что-то непонятным становится, то он непременно уловит того, от кого неясность в нём возникла и смиренно, без страстей, спорливости, но упорно выяснит, разъяснит себе непонятое. Кротко попросив прощения, с поклоном удалится в своё уединение.
Познакомился я с ним, после того, как он несколько раз, после моих выступлений, допрашивал меня, скрупулёзно, дотошно о непонятных для него моих утверждениях.

После этого, он стал подходить, приветствовать, спрашивать меня и на другие, общие темы и новости.
Любопытствовать стал и я о нём. Кто он, что и откуда?..

Отвечал он неохотно, коротко, пытаясь оставаться «не распечатанным». И всё-таки очень небольшое, но «досье» на него собралось.
— Где ты живёшь?                         
— Да где придётся, батюшка. Сейчас в подвале, — безхитростно, не рисуясь, ответил Сильвестр.       
— Как оказалось, что ты стал бездомным?              
— Дом у нас был пополам с братом маминым. Когда она умерла, дядя меня в дурдом определил. Дом целиком себе забрал.   
— А потом?      
— Ну, в психбольнице мне сразу откровенно сказали: Да, ты нормальный. Мы знаем. Но не выпустим тебя отсюда, пока дядя твой всё переоформит и  дом не продаст.  
—  Значит они с ним в доле были?   
— Да, он заплатил им за это.   
— А потом?   
— Меня выпустили. И с тех пор, я живу, где придётся.   
— Не ропщешь?    
— Не-ет!  Что вы. Ни на кого обиды не держу. Корочка хлеба попадётся, да пригоршня водицы — вот и рад!  Уголочек чтобы в затишье, не на улице, не на ветру — вот и счастье. Вот и рай…

Выяснил я, что живёт он довольно далеко. Километров этак за семьдесят от Москвы. Живёт при сельском, небогатом приходе. Помогает всем, чем и как может. Всё делает. Вплоть до поручений от настоятеля приезжать в Москву. Кому-то что-то передать, что-то закупить, привезти… С охотой, безропотно, даже с удовольствием он всё исполняет.

В очередной раз, случайно встретившись с ним, стал я расспрашивать его о здоровье. Он, только если уж очень значительная хворь доймёт его, стеснительно признается, но тут же со страхом бросится утешать собеседника. Что это мол «так, ничего». Будто пройдёт быстро и легко. Хотя то, что он называл, зная по опыту, это совсем не пустяковая и не быстропроходящая болезнь.

О делах ещё меньше делится. «Всё хорошо, в порядке…». Хотя, через другого человека я узнал, что живёт он впроголодь (но никогда никакой помощи, кроме икон или духовной литературы – не примет). Находится в плохих, опасных для здоровья условиях, в постоянной сырости и холоде. Одежонка на нём, хоть и не рваная, аккуратная, но старенькая, изношенная.
Отличала его ещё просто страсть услужливости. Приходилось настаивать, порой даже с криком, чтобы остановить его в желании помочь в том или другом.

Удивил и одновременно огорчил меня один случай.
Приехал он как-то ко мне и привёз что-то, не очень то и нужное мне. Услышав про эту надобность мою, добыл и привёз мне. Был я смущён этим его усердием.

Не знал я, чем отдариться, он ото всего отказывался. Предложил ему откушать со мной после дальней дороги. Он и на это не согласился. Не стал я настаивать, а жаль…

Распрощались мы.
Занялся я своими делами, через минут двадцать что-то заставило меня выглянуть в окно моего высокого этажа многоэтажки.
И что же я увидел?!..

Сидит Сильвестр на лавочке во дворе. Идёт холодный, моросящий ноябрьский дождь. А он, найдя небольшой козырёчек от ливня, достал из холщёвой сумочки своей кусочки хлеба и съедает их поспешно. Проголодался видно основательно, бедняга.
Выругав себя за мягкотелость, там, где нужно проявлять упорство. Накинув на себя что попало, бросился я на лестничную площадку. Ткнул спешно в кнопочку вызова лифта. Но, как на зло, тот прибыл нескоро. Бежать же на немолодых ногах вниз по лестнице, мне было непросто.

Выскочил я на улицу под дождь, забыв и зонт. Бросился к той скамейке во дворе. А она — уже пустая…
Огляделся я, но среди плотного скопления домов и кучи автомобилей повсюду, не выглядел я его нигде, как ни старался.
До сих пор гнетёт меня этот грех, досадный случай.

— Блажененький… — небрежно махнув рукой в адрес Сильвестра, о котором только что мы говорили, наш общий знакомый самоуверенно, с усмешкой заключил. — Шукшинский «чудик».

Имея в виду, мол, чего о нём особо горевать и говорить то, «невзрачный, неинтересный человечек…» Но мне тут же вдруг в уме просверкнуло евангельское: «Камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это есть от Господа, и дивно в очах наших». (Мф.  21,42).

При случившейся после этого встрече с этим, «не стоящим внимания человечком», желая как то ему помочь, в более удобном для него устроении, я с бо̀льшим любопытством, чем до этого, въелся в него со своим расспросом о его житье-бытье.
Только по кротости своей, смирению, перед священником тем более, он поморщившись от привычного нежелания говорить о себе, всё же немногим поделился. Просто, без рисовки, он признался:

—  Да, батюшка, живу я в подвале. Правда у меня крыс нет, но тараканов — много… — и тут же со страхом, боясь, что его не так поймут, оправдался. — Но я их, тараканов — не обижаю!..

Так он категорически произнёс последние слова, будто страшась, что я накинусь на него с резким обличением в жестокости по отношению к насекомым.

С улыбкой и благодарностью посмотрел я на него, редкого теперь уже образца для нас, христиан. Позавидовал я по-хорошему его настоятелю. С таким верным, надёжным, не знающим капризов и размышлений о своей личной пользе, и я бы с превеликим удовольствием, уверенностью пошёл бы без привычного теперь для всех страха быть преданным, куда угодно! В любые неустройства, опасности и переделки…

Милость Божия ещё есть с нами, раз не перевелись ещё такие «чу̀дики», опорные камни, благодаря которым ещё стоит всё, держится, милует нас Бог, ради таких вот блаженных…

«Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых, и на пути грешных не становится, и на седалище губителей не сидит; но в законе Господни воля его, и в законе Его поучится день и нощь»
(Псалтирь. 1-я кафизма)

  • 0

Комментарии к новости

    Информация

    Сообщаем Вам:

    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

ДРУГИЕ НОВОСТИ