» » » Одни сперва пороли, потом спрашивали урок, другие наоборот

публикации / общество

Одни сперва пороли, потом спрашивали урок, другие наоборот


Отрывок из книги «Записки сельского священника». Под псевдонимом «Сельский священник» публиковался священник Александр Розанов, который поначалу служил в Саратовской губернии, позже при Мариинской колонии Столичного воспитательного дома. Записки публиковались в журнале «Российская Старина», охватывают период приблизительно с 1840 по 1880 гг.

***

В начале тридцатых годов не было определено, каких лет и с какой подготовкой духовенство обязано было помещать деток своих в духовные училища. В одном и том же классе можнож было сидеть — на сколько достанет терпения. Поэтому очень практически все, даже большая часть, поступали в первый класс лет семнадцати и более, некие с азбукой, а некоторые с псалтирью. И мается таковой Митрофан лет шесть в первом классе, да только и думает о том, как бы ему побыстрее в пономари, да жениться. И в классе и, в особенности, в квартире, не считая охальства нельзя было видеть ничего от таких глупцов. Такими они, окончательно, поступали и в приходы, такими были и в жизни, и позорили собой все духовенство.

Я поступил во второй класс восьми лет, но у нас были бородачи. Однажды учитель Гиацинтов поставил на колена Лаврова, подошел к нему, погладил по щеке и говорит: «эх, Лавров, у тебя борода-то больше моей!» А Лавров не брил лишь глаза да нос — бородища во всю щеку.

Во втором классе проходились: российская грамматика, 1-ые четыре события математики, св. история, короткий катехизис, чистописание и пение. На все предметы учитель был один, с жалованьем 150 р. ассигн., что, по настоящему курсу, составляет 43 р. в год. Все предметы мы учили как Отче наш: сам себе задаешь вопрос и сам отвечаешь на него. Спросит, посещало, учитель: «ну-ка, Z, скажи урок!» И валяешь: что есть математика?математика есть наука о числах. Что есть число?Число есть собрание единиц… — «Превосходно, садись». Либо по грамматике: Богу, начало Бог, имя существительное, мужеского рода, числа единственного, падеж дательный. И стараешься откатать, не переводя духу. — «Превосходно, садись!» Изъяснений каких-нибудь, толкований — ровно ни слова. В третьем и четвертом классах было по два учителя, и если какой-нибудь, по ошибке, что-нибудь объяснит, то это, как небывалое событие, сейчас разнесется по училищу. Воспитанник такового учителя обязательно скажет всякому встречному: у нас ныне NN. объяснял.

У учителей наших было два способа занятий с учениками: одни сначала пороли, позже теснее спрашивали уроки, а другие сначала спрашивали уроки, и потом теснее пороли. Тем лишь и отличались один от другого. Каждому из лучших воспитанников давалось человек по 15-ти, для выслушивания уроков до начала классов. Каждый из этих 15-ти должен прочитать собственный урок старшему, который, поэтому, величался авдитором. Тот отмечал в особой табличке: sc, то есть sciens — понимающий; nb, — non bene — не хорошо понимающий и проч. Таблички эти клались на стол учителя, до его прихода. Приходит учитель, смотрит таблички, — и всем, нехорошо знающим, лупка. Хворать не полагалось и отговорок никаких не принималось. Отпорет, этак приблизительно, человек тридцать, ухмыльнется: «ну, теперь за уроки!» Начинает спрашивать имеющих sc — знающих. Время от времени, на беду, тот и запнется. «Нотатчик!( слушавший урок и давший хорошую отметку)Что, калач с него съел?! Ступай!» И… порка нотатчику.

Каждый день у нас назначалось по четыре дневальных по очереди. Первой обязанностью дневального было приготовить лозы, т. е. розги; второю — подмести класс. Приходит очередь дневать, с вечера идешь в щепной ряд и покупаешь метлу. Торговцы теснее знают, для чего же мальчику метла, и хохочут: «а ты выбирай не больно жидкую; ведь, может быть, пороть-то тебя же самого будут!» Но метла выбиралась таковая, у которой прутья были самые тоненькие, чтобы розга вышла самая жиденькая — мягенькая, по другому самому зададут лупку, если лозы плохи и ломки. Навяжешь четыре лозы и идешь днем в класс, нимало не думая скрывать их от горожан, так как это считалось делом абсолютно обычным.

На обязанности же дневальных лежало пороть. Я хотя и бывал дневальным, но не сек никогда; не секли со мной и еще жителя нашей планеты четыре, так как мы и не любили данной операции, да и малосильны были для нее. Когда же учителю хотелось какого-нибудь бородача пробрать, как говаривал он, то он кричал: «эй, Фавматургов, Ексцеллентеров, Копенгигенов!Ну-ка, задайте!» И из-за развалившейся печки, с полу, три-четыре силача подымаются с глупыми и заспанными рожами. Это исключающие, как звались тогда сходственные, т. е. исключающиеся. Таких в каждом классе было много. Они теснее не брали книжки в руки; они лишь кутили, безобразничали, прогуливались в класс от скуки, и любимым занятием их было пороть. Это были палачи, в полном смысле этого слова. Но и тот, которого учителю, для контраста и развлечения, без всякой особенной причины, вздумалось пробрать, был такой же силач, как и его палачи, и даться живым в руки не хотел. Посиживали такие постоянно на задних партах, а парты наши были толстые, высочайшие и долгие во весь брус лавки. Ухватится таковой за парту и ждет. Необходимо было его вытащить, а это не так просто. Доберется до него Фавматургов с приятелями, и начнет мять и отдирать от парты. Но тот ухватится в парту руками, обовьет скамейку ногами, и замрет. И почнется возня: сопят, крехтят, парты и скамьи трещат, летят вверх ногами, пыль, хохот!..

Учителю и любо. «Молодец Апелляционов, — подзадоривает он, — не поддавайся, превосходно их по зубам». Апелляционов поверил учителю, и только поднял кулак, чтобы хватить Фавматургова в рыло, как Ексцеллентеров поймал его за руку и замер на ней. Учителю и любо, что обманул; животики надрывает, хохочет. Апелляционов, хоть и обессилел на одну руку, но крепко обвился ногами и ухватился другою. Учитель подзадоривает другую сторону: «Эх, Фавматургов, еще кулачные бойцы все вы трое, а не сладите с одним!Ну-ка, Бриллиантов, Пигмеев, помогите им!» Против пятерых теснее недостает сил, и Апелляционова вытаскивают и порют, — и порют в две лозы страшно!.. Апелляционов молчит, и только отдувается. Учитель сидит и посмеивается: «А, молчит?Валяй, ребята, пока закричит!» Те дерут, что есть мочи… «Ну-ка, ребята, — смеется учитель, — переверните, да комлями!» Перевернули, и начали бить по животу. Все тело превратилось в какую-то говядину… Наконец, убитый до полусмерти, чуть живой, Апелляционов застонал. Учитель, абсолютно довольный тем, что он, наконец, добился-таки своего — что тот застонал — улыбаясь, говорит: «ну, будет с него, до завтрашнего дня, достаточно!» И несчастный, чуть живой, пополз под парты.

Такие учительские забавы у нас повторялись часто. Необходимо заметить, что учитель наш, Гиацинтов, был самый благой изо всех учителей. Но что делалось в четвертом классе, где учителями были инспектор Архангельский и товарищ его Церебровский, так это выше всякого описания!В училище нашем, практически каждую минуту можнож было слышать самые отчаянные вопли: то в том классе секли, то в другом, а то разом во всех совместно. Не знаю, по какому случаю меня в училище не высекли ни разу. От Архангельского и Церебровского я, возможно, не отделался бы. Но Церебровский быстро вышел, а Архангельского, по одному делу, засадили в острог. Уж и радовалось же все училище, когда его отобрали!

Комментарии к новости

    Информация

    Сообщаем Вам:

    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

ДРУГИЕ НОВОСТИ